Кунсткамера

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кунсткамера » Конец начальной поры » Первым делом дирижабли, эпизод первый


Первым делом дирижабли, эпизод первый

Сообщений 1 страница 30 из 43

1

1. Название: Вплетут флердоранж в мой прекрасный корсет.
2. Дата: июнь 1893 г.
3. Место: Лондон, теплоход "Королева Анна", курорт Линьяно.
4. Действующие лица: Генрих фон Ланге, Эмма фон Ланге.
5. Краткое описание: Эмма Хитклиф панически боится брака с Генрихом фон Ланге, но по прошествии времени оказывается, что двое супругов довольно легко находят общий язык и начинают испытывать искреннюю симпатию друг к другу.

0

2

- Эмма, радость моя, пора. Все уже собрались.
Мягкий, осторожный голос отца заставил девушку поспешно обернуться. Мисс Хитклиф и не думала скрывать своего волнения, да и к тому же, какая невеста не переживает по поводу предстоящего венчания? Сегодня она последний раз проснулась в своей уютной комнате, в доме, где родилась и выросла, где была так счастлива.
Нет, Эмма всегда знала, что рано или поздно придётся выходить замуж, уехать от родителей, но ведь она почти не знает своего жениха! Несмотря на довольно частые встречи с момента оглашения помолвки, Генрих оставался для неё таким же чужим и непонятным, каким был на момент знакомства, когда с молчаливого согласия её родителей стал делать частые визиты в их дом. Молодых людей ни разу не оставили наедине, а потому их общение ограничивалось вопросами о здоровье, погоде и последней премьере в театре. О чём говорить, оставшись наедине, с человеком, которого она не знала, Эмма не имела ни малейшего понятия. К тому же его маска. В городе шептались о том, что может под ней скрываться. Версии ходили самые разные, и, хоть мисс Хитклиф старалась не собирать сплетни, не задуматься о том, какое уродство или проклятие скрывает плотный кожаный шлем, было практически невозможно.
Все эти раздумья и догадки лишь подпитывали страхи молодой девушки, вполне естественные для подобного состояния. Её учили, что после свадьбы сэра Генриха нужно будет слушаться, как родителей. Но матушка с отцом всегда были такие добрые и заботливые! Что, если господин фон Ланге окажется не таким? Да и с чего ему быть добрым и предупредительным, если он тоже ничего о ней не знает... Эмма боялась. Боялась до такой степени, что, когда отец повторил, что в церкви уже все собрались и ждут только невесту, в глазах девушки заблестели слёзы, а руки, поднесённые к губам, задрожали:
- Я... я не могу... мне страшно... столько народу... - пролепетала она, не в силах сделать и шагу.
Лорд Хитклиф, буквально ненавидевший себя за то, что собирался сейчас сказать и сделать, подошёл к дочери, осторожно взял её за руку и как можно мягче проговорил:
- Эмма, родная, он полюбит тебя, не переживай. Тебя же невозможно не любить, только посмотри, какая ты у меня выросла красавица! И ты его полюбишь, только дай ему шанс. Я тоже практически ничего не знал о твоей матери до свадьбы, однако же мы уже много лет счастливы. Только дай Генриху шанс.
Верил ли лорд Хитклиф в то, что говорил? Скорее, он хотел в это верить, верить в то, что не меняет родное дитя на финансовое благополучие, но застывшие в глазах дочери слёзы рвали его сердце на части.
Эмма шла по церковному проходу, словно в тумане. Каждый шаг приближал к алтарю, где её ожидал человек, которого она совсем не знала, которого просто невозможно было не бояться из-за его странной и загадочной внешности, и которому она вскоре будет принадлежать полностью и безоговорочно.
Когда отец чуть ли не с силой разжал пальцы Эммы и передал маленькую ладонь дочери в руки жениха, по щекам невесты уже капали слёзы. Оставалось радоваться, что под пышной вуалью их никто не видел.

0

3

Генрих решил, что это будет самая красивая свадьба в Лондоне, поскольку у него будет самая красивая невеста. Иначе быть не могло. Во-первых, Эмма Хитклиф, эта миловидная тихая девушка с ясными глазами, очень нравилась ему. Во-вторых, Генрих фон Ланге отдал внушительные средства, заплатив по счетам сэра Хитклифа, чтобы заполучить ее. В третьих, сложно было представить себе лучшую партию, ибо фамилия Хитклиф давала возможность заручиться поддержкой  других именитых родов, тогда как владевший огромным капиталом Генрих такой знатностью не обладал.
Любовь с успехом заменяли взаимное уважение и искренняя симпатия Генриха к Эмме. На большее фон Ланге в силу некоторых обстоятельств не рассчитывал. Был реалистом.
В назначенный час все приглашенные собрались у ворот собора. Любопытные зеваки наблюдали действо издалека. Это было великолепное представление, устроенное для всего великосветского общества. Почти крик о том, что он, Генрих фон Ланге, несмотря ни на что жив и достоин счастья. И потому во всем этом чрезмерном великолепии, среди блеска драгоценностей, в благоухании цветов, ослепительной белизне лилий и роз, таилась горькая тревога. Слишком туманным было будущее, слишком шаткими казались надежды.
Еще в первую их встречу Генрих понял, что Эмма опасается его. Как бы ровно ни старалась мисс Хитклиф вести беседу, фон Ланге прикрывал глаза и слышал, что ее голос дрожит.  Ухаживание было формальным, грядущее счастье эфемерным. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста. Человек, прятавший изувеченное взрывом лицо, был скован вдвойне, в том числе и правилами приличий.
Невеста запаздывала, фон Ланге терпеливо ждал, когда отец подведет Эмму к алтарю. Наконец, когда зазвучал орган и послышался шелест восхищенных вздохов, Генрих в последний раз бросил взгляд на бутоньерку, в которой был закреплен свежий бутон белой розы, собрался с духом и медленно повернулся к невесте тогда, когда она подошла к алтарю. Осанка жениха была как всегда безупречна: высок, статен, широк в плечах. Возможности обнадеживающе улыбнуться или как-то иначе поддержать будущую супругу Генрих в силу своего положения был начисто лишен. Орган смолк, гости замерли в ожидании. Готовясь к церемонии, священник окинул внимательным взглядом всех собравшихся, едва заметно улыбнулся невесте и жениху, тихо шипел дыхательный аппарат фон Ланге.

0

4

Вымышленный туман и не думал рассеиваться. Или это были слёзы, скопившиеся в уголках глаз и не побежавшие по щекам только благодаря усилию воли? Думая о своём, борясь со всё возрастающим желанием броситься прочь из церкви, Эмма не разобрала ни слова из проповеди отца Стивена. Впрочем, седовласый священник повидал на своём веку немало взволнованных предстоящим событием девиц, а потому не осуждал застывшую, словно каменное изваяние, невесту.
На традиционные вопросы Эмма ответила, не задумываясь. Помнила только, что должна сказать "да" все три раза, и сказала бы именно так, даже если бы её спросили, не хочет ли она отужинать сырым мясом. Когда же пришло время произносить свадебные обеты, собственный голос показался чужим и каким-то писклявым. Все без исключения взгляды были прикованы к паре у алтаря, и от волнения невеста сбилась раза два, когда давала клятву верности. От этого Эмма смутилась ещё больше, и опять ей оставалось лишь радоваться, что за воздушной фатой никому не видно, как густо покраснели её щёки.
А что же Генрих? Он-то точно не мог не почувствовать, как дрожит её рука, как сбивается голос. Теперь словам отца, что муж её обязательно полюбит, верилось с ещё большим трудом. "Он же совсем меня не знает! Наверняка решит, что я глупа, раз не могу без запинки произнести и двух фраз", - подумала она, чувствуя, как по щекам заструились слёзы. А ведь она обещала родителям, что будет самой счастливой в этот день. Но справиться с эмоциями получалось всё хуже и хуже. Ладошка, на которую уже муж надел кольцо, была вся влажная, а то, что она сама умудрилась проделать тоже самое, и вовсе показалось ей чудом.
"Господи, он же сейчас будет меня целовать!" - в панике подумала Эмма. Она и представить себе не могла, как можно целоваться с человеком без губ, но из-за несчастья, постигшего её супруга, никто не собирался менять устоявшийся столетиями обряд.

0

5

Облаченная в белое Эмма была похожа на ангела, спустившегося с небес; на агнца, ведомого на заклание. Руки невесты оказались влажными от волнения и мелко дрожали. Уверенным жестом надев кольцо на безымянный палец девушки, Генрих поднял вуаль, чтобы соблюсти ритуал, и ровно на одно мгновение замешкался.
Эмма плакала, на щеках горел лихорадочный румянец то ли от волнения, то ли от стыда, глаза были полны слез. Такого немого укора Генрих никак не ожидал.
Придерживая девушку за плечи, он  изобразил касание щекой щеки и, улучив момент, хрипло шепнул:
- Не бойтесь. Все будет хорошо, - эти тихие слова были слабой надеждой для новоиспеченной супруги, но Генрих намеревался исполнить обещанное. Слезы Эммы  огорчили его. Отступать было поздно, их обвенчали, назвали мужем и женой, и все, что фон Ланге мог теперь сделать – это пообещать себе, что у Эммы не будет повода его бояться. Так, безмолвно и наедине с собой, произносят самые важные клятвы.
У выхода из собора он легко подхватил невесту на руки, демонстрируя как свидетельство их обоюдного триумфа и аккуратно, с ощутимой гордостью, начал спускаться вниз по ступеням туда, где бурлила возбужденная толпа.
Генрих нарочно не смотрел на лица, не хотел видеть зависть, недоумение или жалость.
- Светлый день, потому что Вы со мной, - произнес он так же тихо, и хриплый голос перебил отчаянный звон колоколов. На землю падали цветы, Изабелла фон Ланге аккуратно утерла слезу под вуалью. Приглушенный темными стеклами свет весеннего солнца казался господину фон Ланге каким-то потусторонним и призрачным.

0

6

Слова, сказанные мужем в церкви, несказанно удивили Эмму. Ей казалось, что слезами и неловкостью она только раздосадует Генриха, ведь невесте не положено грустить, что, если кто-нибудь ещё заметит её состояние? Однако же в его голосе не было ни капли раздражения, значит, возможно, отец был не так уж и неправ, и у неё ещё есть шанс на счастье? Особенно, если Генрих сам так думал.
Дорога от алтаря к порталу показалась куда короче, чем это же расстояние, но под руку с отцом. Возможно, это было от того, что лорд Хитклиф переживал ненамного меньше дочери, а может, потому что сказанные так, что никто, кроме неё, не слышал, слова действительно приободрили девушку, готовую ухватиться за любое, даже самое призрачное утешение.
Правда, на выходе из собора Эмма вновь испугалась - приветственные крики толпы и звон колоколов оказались полнейшей неожиданностью, невзирая на то, что были неотъемлемой частью свадебного ритуала. От страха и смущения (фата больше не скрывала лица новоиспечёной госпожи фон Ланге, а потому бесцеремонные взгляды зевак доставляли теперь гораздо больше неудобства) Эмма, не раздумывая, прижалась к мужу, инстинктивно ищя защиты у более сильного. То, с какой лёгкостью Генрих проделал путь от паперти до подножки ожидавшего молодых открытого экипажа, немало удивило её. Впрочем, всё ещё взволнованная масштабами только что свершённого шага, она не могла долго думать об одном и том же, а потому, как только они тронулись с места, смущённо потупила глаза, не зная, как вести себя со всё ещё совершенно незнакомым и чужим человеком.
К счастью, дом Генриха (Эмма мысленно осеклась, подумав о том, что надо учиться называть этот дом и своим тоже) был недалеко от кафедрального собора, а потому неловкость ситуации не успела снова стать вопиющей. Как ни странно, сам приём по случаю их свадьбы оказался самой лёгкой и даже приятной частью этого тяжёлого дня. Сделанного не воротишь, да и в торжественном обеде не было ничего необычного - после помолвки она часто выезжала на всевозможные рауты и прочие мероприятия в сопровождении тогда ещё жениха и кого-нибудь из родни. Сегодня здесь было также многолюдно, шумно и, как ни странно, весело. Эмма любила танцевать, Генрих с момента обручения не возражал, когда кто-то приглашал его хорошенькую невесту, все делали ей комплименты, поздравляли, желали счастья. Новая госпожа фон Ланге почти успокоилась, как только на неё перестала давить атмосфера торжественности; улыбка, поначалу натянутая, стала широкой и искренней.
Однако же с приближением вечера волнение вновь охватило Эмму. Перспектива остаться с мужем наедине опять пугала, несмотря на все его обещания и заверения, девушка не знала, как себя вести и о чём говорить, а потому робела всё больше и больше, глядя, как стрелки её прикреплённых к корсажу часов неотвратимо приближаются к шести - времени, когда к парадному подъезду должны были подать экипаж, который отвезёт молодожёнов в порт.
В пять часов, извинившись перед гостями, Эмма поднялась наверх, в комнату, которую теперь должна была называть своей. Там её уже ждали вышколенные горничные, тут же начавшие помогать молодой госпоже переодеться в дорожное платье. Время, когда придётся остаться с супругом наедине, неотвратимо приближалось, он должен был зайти с минуты на минуту и вывести в холл прощаться с гостями, а Эмма фон Ланге опять отчаянно старалась не заплакать от волнения.

0

7

На борт «Королевы Анны» они поднялись в сопровождении слуг, втроем: супруги фон Ланге и неприметный «ассистент» мистер Томас Дин, с набором медицинских приборов и инструментов. Прощание с родными и гостями было коротким.  Хотелось поскорее исчезнуть с этого праздника жизни, скрыться с любопытных глаз долой.
В паровом экипаже, когда слуга захлопнул дверцу, Генрих снял шляпу, взял Эмму за руку и молча держал до тех пор, пока они не приехали в порт.
По определенным соображениям супруги разместились в двух каютах, которые были расположены рядом. Первая брачная ночь оказалась совсем не такой, какой ее ожидала Эмма. Генрих, понимавший, что супруга боится его, не хотел торопить события, поэтому просто давал новоиспеченной леди фон Ланге возможность привыкнуть. Для начала им нужно было познакомиться, ибо до свадьбы сдержанные и немногословные беседы ограничивались формальными темами. Генрих был заботлив во всем: от мягко накинутой на плечи Эммы накидки до терпеливого выжидания момента, когда девушка будет готова говорить. На вторую ночь путешествия, сидя в плетенном кресле на палубе, господин фон Ланге спросил сидящую рядом жену:
- Какая считалочка была Вашей любимой в детстве?  - такие, совершенно неожиданные вопросы Генрих задавал отчасти для того, чтобы показать, что у них с Эммой есть нечто общее – оба были детьми, у обоих есть какие-то желания и надежды.
Упрятанная в лайковую перчатку рука указала на небо. Тогда, после разговора о считалочках, фон Ланге поделился своей заветной мечтой об огромном дирижабле, который можно будет сравнить с самым большим океанским лайнером и который войдет в историю как самый грандиозный проект современности. Впервые за долгое время его голос не казался таким равнодушным и отстраненным. Делясь мечтой с Эммой, Генрих надеялся, что однажды покажет ее во плоти.

0

8

О том, что происходит между мужем и женой в первую брачную ночь, Эмма знала весьма смутно и, как следствие, боялась наступления темноты, как всегда боялась всего неизвестного. Леди Хитклиф, давая дочери последние напутствия перед вступлением в брак, лишь вкользь упомянула, чтобы она не думала противиться, когда сер Генрих зайдёт к ней в спальню. На робкий вопрос, как ей нужно будет себя вести, мать лишь поджала губы и, помолчав, сказала, что мужчина лучше разбирается в таких делах, главное - слушаться его.
Не прояснила ситуации и лучшая подруга Дороти, вышедшая замуж на пять месяцев раньше Эммы.
- Ты, дорогая, главное, не питай особых надежд на эту ночь. В целом, всё довольно терпимо, если не рассчитывать на многое, - уклончиво ответила она по возвращении из свадебного путешествия, чем немало напугала впечатлительную Эмму.
И вот теперь все эти вскользь обронённые замечания и недомолвки крутились в голове молоденькой женщины и не давали ей покоя. В первую ночь она так и не уснула - была уверена, что Генрих может зайти в её каюту в любой момент. То, что он так и не пришёл, было одновременно и облегчением (она всё-таки боялась того, что должно произойти), и тревожным знаком. Ведь, если супруг избегал её, значит, она сделала что-то не так? Неужели она так быстро умудрилась всё испортить, не пробыв замужем даже суток? И ведь не спросишь же ни у кого!
Однако же на утро Генрих был так любезен и заботлив, что Эмма вскоре и думать забыла о своих ночных тревогах. Фон Ланге делал всё возможное, чтобы его жена не заскучала на корабле. Выяснилось, что он хороший рассказчик, и теперь, сидя рядом с мужем на палубе под звёздами, она, словно завороженная, слушала его рассказы про полёты и дирижабли, не решаясь перебить даже вздохом.
- Сер Генрих, почему Вы не говорили со мной так до свадьбы? - набравшись смелости, спросила Эмма ближе к концу их недолгого плавания. Она и правда не могла понять, почему он ограничивался лишь общими дежурными фразами, тогда как всё, что он рассказывал, вполне можно было повторить и при её родителях. А она бы тогда не волновалась так во время венчания, сейчас Эмма была почему-то в этом уверена. За это короткое время девушка, выросшая в заботе и любви, действительно привязалась к мужу, насколько это в принципе было возможно за столь короткий срок, и каждый вечер, когда он провожал её до каюты, отпускала Генриха с тщательно скрываемым сожалением.

0

9

- Потому что о столь интимных вещах, как заветные мечты, говорят наедине, - отвечал фон Ланге, ни разу не покривив душой. В ту пору проект, коим он только начинал заниматься, был ни чем иным, как смелой, не в меру амбициозной мечтой, которую многие сочли бы сумасшествием человека отчаявшегося, и если Марта поддерживала брата во всем, что касалось его задумок, то чета Хитклифов могли счесть будущего супруга склонным к бесперспективным авантюрам, тогда как их имя было необходимо фон Ланге, чтобы заручиться финансовой поддержкой других знатных семейств.
«Вайсфогель», увы, было невозможно построить без долгосрочных займов под низкий процент. Просчитав все варианты, Генрих счел оплату счетов Хиклифов наиболее выгодным вариантом, ибо при условии льготных займов, обеспечиваемых семейством Аддерли, перед которым лорд Хитклиф поручился за зятя, эти траты были приемлемы. К тому же, в ближайшем будущем заводы фон Ланге ожидала серьезная модернизация. Генрих не был уверен в том, что стоит посвящать Эмму во все финансовые подробности предстоящего дела, однако считал, что жена имеет право знать о том, что он намеревается делать в ближайшее время.
На Линьяно молодожены прибыли через три дня морского пути. Это был по истине райский уголок, окруженный сосновыми, апельсиновыми и оливковыми рощами. Неподалеку от моря на скалах ютились пять живописных деревушек, дома в которых казались игрушечными из-за их пестроты. Фон Ланге арендовал виллу, находившуюся в отдалении от центра курортной жизни, дабы новобрачным никто не мешал. Склонный к уединению, Генрих не намеревался наносить частные курортные визиты, афишировать отдых и тем самым плодить какие-либо слухи относительно себя и жены. Люди везде одинаковы и любят посудачить о том, что кажется им необычным, а пара фон Ланге весьма отличалась от большинства толстосумов и аристократов, прожигающих средства на ривьере.
Шел третий день пребывания супругов на Линьяно. Прогулки по побережью, в тени оливковых рощ, быстро вошли в привычку. Новобрачные держались за руки, и Генрих тайно радовался тому, что Эмма более не опасается его. Это было самое лучшее место для романтических встреч и страстных поцелуев, однако фон Ланге по-прежнему держался с большой предупредительностью.
Тем вечером, возвращаясь с прогулки, он сообщил:
- Я приду к Вам, когда стемнеет. Не зажигайте свет.
Ночи на Линьяно были густыми и пряными, вдали от курортных увеселений можно было слышать только треск цикад. Когда на покой  разошлись слуги и дом погрузился в сонное молчание, нарушаемое лишь тиканьем огромных старинных часов в гостиной, Генрих выполнил свое обещание, появившись в спальне супруги.

0

10

Первые три дня в Линьяно пролетели, словно один миг. Эмма уже совсем не боялась мужа. Сейчас она искренне не понимала, как вообще могла опасаться такого человека, как Генрих. Ну да, эта маска поначалу настораживает, но разве можно не проникнуться симпатией к человеку, который так заботлив, любезен и предупредителен? Улыбка молодой супруги уже давно перестала быть натянутой, когда они с Генрихом встречались в столовой за завтраком. То, что ела во время их маленьких семейных трапез только она, тоже очень быстро перестало смущать Эмму. Сейчас ей и вспоминать было стыдно о своём поведении в церкви. "Ну и дурой же я была!", - частенько думала госпожа фон Ланге, в очередной раз прогуливаясь под руку с мужем по парковым  дорожкам.  Но, кажется, понимающий супруг и не думал ставить ей в вину те слёзы и дрожь в голосе, за что Эмма была лишь вдвойне ему благодарна.
О том, что Генрих так ни разу и не пришёл к ней ночью почти за неделю совместной жизни, она больше не переживала и даже где-то в глубине души радовалась, что дела обстоят именно так, а не иначе. В конце концов, матушка говорила, что мужчине виднее, что и когда делать. Что ж, значит, так и есть, супруг наверняка лучше знает.
Бестревожному робкому счастью и покою пришёл конец под вечер третьего дня, когда муж объявил о своём намерении. Понимая, что время, прошедшее после венчания, было лишь отсрочкой, Эмма всё равно встревожилась, а приказ не зажигать лампы лишь добавил беспокойства. Неужто то, что произойдёт в спальне сегодня ночью, настолько ужасно, что на это лучше не смотреть? В этот момент ей, как никогда раньше, захотелось узнать, что скрывает маска супруга. Был ли причиной подобного приказа несчастный случай, о котором она знала лишь понаслышке, или же так поступают все супружеские пары, а мать и Дороти ничего не сказали ей об этом, чтобы не пугать понапрасну и без того взволнованную девушку? Неприятно, возможно, больно, но терпимо - вот и всё, что она смогла выяснить о том, что будет этой ночью. А потому даже не смогла от волнения произнести ни слова в ответ, лишь кивком головы выразив согласие.
Наверное, было неправильным так откровенно демонстрировать свои эмоции при горничной, но Эмма уже не ничего не могла с собой поделать, когда оказалась в своей спальне. Несмотря на то, что в комнате будет кромешная тьма, и они с Генрихом не смогут друг друга увидеть, от одной мысли о том, что она встретит мужчину в одной сорочке, под которой абсолютно ничего нет, заставляла покраснеть от смущения.
Когда же горничная оставила Эмму одну, предварительно задёрнув плотные шторы и погасив все лампы, беспокойство лишь усилилось. Сейчас она чувствовала себя не взрослой замужней женщиной, а маленькой девочкой, пытающейся скрыться от ночных кошмаров, спрятавшись с головой под одеяло. Именно по этой прирчине Эмма не заметила, как супруг возник на пороге её спальни.

0

11

Первое, что сделал Генрих, когда вошел в спальню, повернул ключ в замке, с внутренней стороны запирая комнату. С тех пор, как он изменился после несчастного случая, именно темнота давала ощущение прежней свободы. Послышались мягкие осторожные шаги. Одетый в легкие хлопковые домашние брюки и шелковый халат, фон Ланге остановился у постели супруги.
В спальне было тихо и пусто, и Генриху пришлось какое-то время оглядываться в поисках девушки, пока он не заметил Эмму, лежащую на кровати и накрывшуюся одеялом с головой. Несколько лет назад это показалось бы ему крайне забавным, однако теперь было не до смеха. Горчило. Принцесса явно ожидала появления огнедышащего дракона.
Генрих присел на край кровати. Тронув жену за плечо, он тихо позвал ее по имени, после чего аккуратно отвернул одеяло. Так он сидел несколько мгновений, не шевелясь. Думал о том, не совершает ли сейчас непоправимую ошибку. Однако отступать было не в его правилах, и чтобы молчание не казалось тягостным, развязав пояс и скинув халат, Генрих произнес первое, что пришло на ум:
- Прекрасно было яблоко, что с древа
Адаму на беду сорвала Ева…
Почему-то именно сейчас ему вспомнился разговор о считалочках, хотя последние строки сонета никак не походили на детский стишок.
- Выходит, сегодня я вожу? – спросил он распуская тесьму домашних брюк. – Вы плохо спрятались, потому что я Вас нашел, - фон Ланге тихо рассмеялся. Смех был надсадным и сиплым. Когда он откинул одеяло, Эмма инстинктивно подалась назад, вжимаясь в подушки. Избавившись от одежды и перебравшись через ее ноги, Генрих лег с другой стороны и, аккуратно придерживая за плечи, повернул девушку спиной к себе. Обнял. Ладонь мужчины медленно заскользила от плеча к груди, коснулась талии и живота, чтобы затем очертить идеальный изгиб бедер.
- Только не оглядывайся, - попросил он шепотом, уткнувшись в ее затылок, задирая тонкую муслиновую сорочку до паха и заводя между бедер согнутую в колене ногу. Так Генрих ненадолго замер, давая Эмме немного привыкнуть к близости. Широкая, крепкая ладонь мужчины уверенно гладила крестец.

0

12

От звука его голоса Эмма едва не вскрикнула, так перепугалась. Без маски он был другим, более хриплым, но не таким глухим, и поначалу она  на какую-то долю секунды подумала, что в спальню проник кто-то чужой. Чуть позже, узнав уже знакомые интонации, Эмма устыдилась своей реакции, правда, волнения и напряжения это не сняло.
Возможно, при других обстоятельствах молодой женщине и стало бы интересно узнать, что скрывается под маской мужа, но сейчас ей было так неловко и стыдно от того, что она наедине с мужчиной, пусть и имевшим все права на её душу и тело, да ещё в одной сорочке, что кромешная темнота была истинным спасением для них обоих, иначе Генрих увидел бы, как пылают щёки его молодой жены.
Наставления матери о том, что нельзя сопротивляться, что бы ни делал муж, крепко засели в голове Эммы, мешая понять, что, собственно, происходит. Ведь если об этом нужно было предупреждать заранее, значит, будет действительно неприятно. Но пока было только страшно и ужасно неловко. То, что делал Генрих, было настолько невероятным, что она даже не замечала, насколько прикосновения его голых рук отличаются от тех моментов, когда он дотрагивался до жены, будучи в перчатках.
Странная на ощупь кожа, немного другой голос, приказ не оглядываться, - всё это меркло и становилось совершенно незначительным по сравнению с тем, что она впервые в жизни лежала на одной кровати с совершенно голым мужчиной. Тот факт, что мужчина был при этом её законным мужем, как ни парадоксально, нисколько не способствовал успокоению. Генрих лекго мог почувствовать, как сильно билось её сердце.
Когда же Эмма вдруг осознала, что он делает с её сорочкой, первым инстинктивным желанием было вырваться и бежать как можно дальше. При всей логичности действий супруга спокойно леажть в его объятиях становилось всё труднее и труднее. "Только не вздумай сопротиавляться, не вздумай сопротивляться!" - как заклинание, повторяла она про себя слова матери, стараясь при этом вести себя как можно тише, будто бы это могло как-то облегчить её участь.
Следущее действие Генриха вырвало из груди громкий испуганный вздох, рука инстинктивно потянулась вниз, чтобы прекратить этот ужас, однако же материнский запрет крепко засел у Эммы в голове, а потому она лишь прикрыла ладонью то, что раньше скрывала ткань сорочки, будто бы в этой кромешной темноте это имело значение!

0

13

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

14

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

15

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

16

Нежные и ласковые слова, что шептал муж, как ни странно, действительно стали для Эммы большим утешением и помогли не расплакаться от боли и стыда. Для перепуганной, не знающей, как реагировать и вести себя девушки они означали, что Генрих делает с ней всё это не от злобы, что, будь его воля, он бы не стал так поступать с ней. Это лишь необходимость, так поступают со всеми жёнами, не она первая, не она последняя, и то, что Генрих изо всех сил старался не причинять при этом лишних страданий супруге, лишь усиливало то чувство привязанности и благодарности, которое она начала испытывать с первого дня на корабле.
Потеряв счёт времени, Эмма не смогла бы с уверенностью сказать, сколько продолжалось это действо. Но в тот момент, когда стало казаться, что процесс будет бесконечным, Генрих внезапно освободил её, а потом осторожно и нежно притянул к себе, уже не причиняя боли. От пережитого потрясения молодую женщину уже не смущало, что она прижимается к абсолютно голому мужчине. Куда больше её волновало, действительно ли это конец, и что нужно делать после? Мысль о том, что это может быть лишь передышка, и сейчас её снова заставят лечь на подушки, немало пугала Эмму, ведь уже зная, что её теперь ожидает, она не была столь уверена, что вытерпит второй раз столь же безропотно. В этот момент госпожа фон Ланге отчётливо понимала, почему рассказы матери и подруги о том, что происходит в первую брачную ночь, были столь скупы. Да будь она в курсе, она боялась бы в разы больше, и Генриху ещё, чего доброго, пришлось применять силу! В этот момент Эмма решила, что никогда не будет рассказывать своим дочерям об этом. Неприятно, немного больно, но терпимо - вот и всё, что необходимо знать настоящей леди. "А ещё ужасно стыдно", - добавила к этому определению всё ещё вздрагивающая от только что пережитого девушка.
Молчание тем временем изрядно затянулось. Эмма гадала, было ли это нормой для данного ритуала, или же супруг ждёт от неё каких-то слов или действий, и наконец решилась спросить прямо, чтобы вновь не мучиться от неизвестности.
- Уже всё? - робко проговорила она, в глубине души надеясь на положительный ответ, и в то же время отчаянно боясь выдать своё разочарование от ответа противоположного.

0

17

Сейчас, находясь в его объятьях, Эмма казалась вдвойне хрупкой. Дышала тихо, прерывисто. Колотилось под ладонью сердце. Коснувшись пальцами ее щеки, Генрих сильнее прижал жену к себе и хрипло ответил:
- Cегодня все.
Пытался отдышаться сам. Без маски каждый вдох был вдвое тяжелее. Несмотря на то, что он удовлетворил плоское желание, другое, – желание обычной человеческой близости, сейчас было сильным как никогда и напоминало звериный голод.
Без компрессионного белья, похожего на доспех, оказаться абсолютно обнаженным и от того беззащитным, было непривычно. Сквозь влажную от испарины сорочку Эммы он чувствовал тепло ее тела и боялся, что дотронувшись в ответ, женщина обнаружит его уродство.
Теперь странно было прикасаться к ней без перчаток и так странно было сидеть сейчас молча, обнимая и прижимая Эмму к себе, словно она была для него самым большим сокровищем.
Леди фон Ланге в этот момент и подумать не могла о том, как счастлив был ее муж и как горчило его взятое украдкой в темноте счастье.
- Мы теперь часто будем это делать, - добавил он чуть погодя. – Со временем Вы привыкнете, и это начнет Вам нравиться. Больно больше не будет.
Странно и нелепо было объяснять ей такие простые вещи, и не желай Генрих обладать Эммой так сильно, возможно, он поступил бы так, как делали большинство мужчин его круга – пряча дома жен, слонялись по борделям. Но теперь ему было важно, чтобы Эмма поняла его и приняла все как есть. Пусть часть горькой правды и приходилось скрывать, чтобы не вызвать испуг и отвращение.
- Не стыдитесь нашей близости, - попросил он, продолжая успокаивающе гладить плечи Эммы. – Вы моя жена, и мы делаем это по обоюдному согласию. А, значит, в том нет ничего постыдного.

0

18

Услышав ответ, на который так рассчитывала, Эмма не смогла сдержать довольно громкого вздоха облегчения. При всей осторожности и заботливости Генриха, она всерьёз сомневалась, что выдержит такое два раза за ночь.
Правда, следующие слова супруга вновь заставили её встревожиться. Как она и подозревала, то, что произошло сегодня, не было единичным действом, и если в то, что к подобному можно привыкнуть, Эмма ещё была готова поверить (в конце концов, ела же она сейчас на завтрак овсянку, которую в детстве приходилось в неё запихивать чуть ли не силой), то в заверение мужа о том, что подобная процедура станет доставлять удовольствие, поверить было совершенно невозможно. Впрочем, спорить она не решилась, боясь нарушить столь желанное состояние покоя.
- Вы же будете предупреждать меня перед каждым разом, правда? - робко задала она следующий вопрос. Сначала Эмма хотела попросить мужа, чтобы тот ничего не говорил ей, но потом решила, что тогда и вовсе сойдёт с ума от волнения, если будет знать, что может оказаться в такой ситуации буквально в любой момент.
Сейчас она понимала, почему ей было велено не зажигать свет. Не имея ни малейшего представления об истинном облике супруга, леди фон Ланге была уверена, что это сделано исключительно для того, чтобы не смущать её, потому как вопиющая нескромность всей ситуации до сих пор волновала настолько, что молодая женщина всё ещё не обратила никакого внимания на необычность прикосновений супруга. И при том, что по поводу обоюдного согласия она могла бы поспорить, отрицать то, что Генрих не делает с ней ничего противозаконного, тоже было невозможно.
Так или иначе, темнота и мягкий тон, которым разговаривал с ней супруг, располагали к откровенности, да и Эмма боялась, что потом не решится задать все интересующие её вопросы. К тому же, она не была уверена, что и Генрих захочет отвечать на них позже.
- Я знаю, что Вы не сделали ничего предосудительного, но... Я... Если в этом нет ничего постыдного, то почему же тогда об этом не говорят? Я ведь даже не подозревала, что... - Эмма осеклась, так и не договорив, понимая, что и так позволила себе слишком много, несмотря на то, что матушка велела лишь делать, что велят, и не задавать лишних вопросов.

0

19

- Я буду предупреждать Вас, леди Эмма, - отозвался фон Ланге на вопрос жены. Такое положение вещей вполне устраивало его, поскольку эта предупредительность позволяла избежать нежелательных случайностей. – Обещайте мне, что Вы никогда не будете зажигать свет или пытаться увидеть меня, когда я с Вами наедине, и я в свою очередь пообещаю, что постараюсь не причинять Вам боли или каких-либо неудобств, - чем-то это походило на заключение сделки, однако, зная впечатлительность супруги, Генрих не видел иного выхода, чтобы сохранить их только начавшуюся семейную жизнь.
Следующий вопрос вызвал невольный хриплый смешок:
- В приличном обществе об этом не принято говорить потому, что такие разговоры считаются бесстыдными, - терпеливо начал объяснять фон Ланге, -  ведь в них слишком много интимных подробностей, которых другим не следует знать. Многие считают занятие любовью грехом, но я не вижу греха в любви. Поэтому, чтобы никто никого не заподозрил в распущенности, рекомендуется молчать. Хорошим тоном считается скрывать правду, - в словах на мгновение послышалась прохладная ирония. Генрих тяжело перевел дух.
- Но мы можем говорить об этом друг с другом, - если бы Эмма понимала, как обстоят дела на самом деле, она бы сочла Генриха обычным  распутником, который сейчас упорно добивается своего, но доверчивость девушки в данном вопросе служила ей не только дурную службу. Генрих имел возможность объяснить жене, что в постели с мужчиной может быть хорошо.
- ...поэтому никто никому ничего не рассказывает, - добавил он после прерывистого вдоха. - Но я скажу Вам… Вы очень красивая, леди Эмма, - после этих слов должен был последовать страстный поцелуй, но Генрих лишь мимолетно прислонился щекой к затылку Эммы.

0

20

- Хорошо, я обещаю, - быстро согласилась Эмма на предложение супруга. Хотя она с самого начала не верила, что Генрих сделал ей больно намеренно, слишком осторожным он был сейчас, слишком ласково и терпеливо отвечал на её вопросы.
Слушая мужа, леди фон Ланге не могла не признать его правоты. Действительно, о том, чтобы рассказать кому-то о событиях сегодняшней ночи, и речи быть не могло! По крайней мере, она сама точно не смогла бы. Даже с Генрихом, который, казалось, мог найти слова для всего на свете, было неловко обсуждать такие вещи. Эмма прекрасно осознавала, что при свете лампы, имей он возможность лицезреть её пунцовые щёки, она бы ни за что на свете не решилась на такие откровения, а потому, видя, что супруг не сердится на её любопытство, поспешила продолжить:
- Наверное, правильно делают, что не говорят. Если б я знала, как это стыдно, я бы, наверное, никогда не согласилась выйти замуж.
Она сама удивлялась тому, с какой лёгкостью получалось откровенничать с мужем, да ещё после такого события, но тот факт, что Генрих всё ещё нежно прижимал её к себе и, кажется, не выказывал недовольства поведением и разговорами супруги, вселял в неё уверенность, что с ним она действительно может не стесняться спрашивать о том, что её по-настоящему волнует.
При всё том, комплимент, бывший, казалось бы, вполне логичным, оказался для Эммы полнейшей неожиданностью и поверг женщину в смущение чуть ли не равное тому, когда она лежала животом на подушках. Ей и раньше приходилось слышать нечто подобное о своей красоте: так часто говорили и родители, искренне гордившиеся своей дочерью, и подруги, старавшиеся скрыть зависть, и мимолётные воздыхатели во время светских раутов, куда совсем ещё юную Эмму вывозили в поиске достойной партии. Но сейчас эти слова воспринимались как-то иначе. Было странное ощущение, будто Генрих говорил это искренне, тогда как все остальные, в том числе и родители, врали. Саму же леди фон Ланге с детства учили, что ложь - величайший из грехов, а потому она решилась на следующую фразу, испытывая потребность быть столь же откровенной со своим супругом:
- Мне было сегодня очень больно и очень-очень стыдно, и я сейчас больше всего на свете боюсь, что Вы сделаете так снова, но... Я очень рада, что именно Вы стали моим мужем.
Из-за своей наивности Эмме и в голову не могло прийти, как может воспринять Генрих подобные слова, для неё они были равносильны признанию в вечной любви, а потому, как только эта фраза сорвалась с языка, она снова смутилась и невольно подалась назад, чтобы быть поближе к Генриху и почувствовать, что он не сердится на свою неловкую жену.

0

21

Фон Ланге слушал притаившись, уткнувшись подбородком в плечо жены. Та была похожа на ребенка, который по-своему, неуклюже, пытается узнать о взрослой жизни. В общем-то, так оно и было. Между их взглядами и пониманием жизни была огромная пропасть. Генрих снова вздохнул, стараясь подобрать слова.
- Наедине друг с другом это совсем не стыдно, - наконец сказал он. – Разве можно стыдиться близости? – эти слова, как обычно, были произнесены спокойным, уверенным тоном.
Говоря это, он внезапно поймал себя на мысли о том, что сейчас малодушничает, ведь сам стыдится себя нынешнего. И хоть причина была совсем иной, фон Ланге не мог отрицать, что опасается не меньше Эммы.
В темноте его похожее на восковую маску, лишенное черт лицо перекосилось от досады и он рефлекторно чуть сильнее сжал плечи жены, будто боясь, что она сейчас растает как мираж. Думать об этом не хотелось.
Отстранившись, Генрих принялся нашаривать в темноте одежду. Надел хлопковые, легкие брюки, затем накинул халат. На последнюю фразу, сказанную Эммой, фон Ланге поначалу промолчал, немного растерявшись. Сейчас Эмма показалась ему большой куклой, которая медленно обретала свою собственную душу.
Но если Эмма была «ребенком» или «куклой», кем был он? Меньше всего фон Ланге хотелось оказаться таким же маленьким мальчиком, прячущимся в темноте. Почувствовав болезненный укол гордости, Генрих сцепил зубы. Посчитал до трех, разжал кулаки.
- Я тоже рад, что именно Вы стали моей супругой, леди Эмма, - ответил мягко, касаясь ладонью растрепанных волос жены. – Я тоже…

0

22

Она хотела сказать, что стыдиться того, что между ними было, вполне естественно, вспомнить хотя бы, каково было лежать с задранной до самого пояса рубашкой, но вовремя осеклась, понимая, что это нарушило бы уже последние приличия. Матушка наверняка не одобрила бы такое поведение дочери. Утешали лишь последние слова мужа: тот факт, что он не жалел об их свадьбе, говорил, по её мнению, и о том, что этой ночью она всё сделала правильно.
То, что Генрих отпустил её и стал одеваться, оказалось для Эммы полнейшей неожиданностью. Казалось бы, лишнее доказательство того, что самое страшное теперь уж точно позади, по крайней мере, этой ночью, должно было обрадовать пережившую такое потрясение женщину. Однако же, вопреки всему произошедшему, мысль о том, что муж сейчас развернётся и уйдёт, оставив её одну со всем тем, что она только что вынесла, вызвало довольно сильное беспокойство. Невзирая на то, что именно Генрих, как ни крути, был причиной тех страхов и боли, которые она только что испытала, он же, как это ни парадоксально, оказался единственным утешением и защитой в этой столь необычной ситуации. Сейчас, если он оставит её одну, она не сможет глаз сомкнуть, снова и снова вспоминая, как лежала на животе, боясь пошевелиться, чтобы не  сделать хуже, и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать вырываться. Только присутствие мужа спасало от новой волны стыда, которая готова была накрыть запутавшуюся девушку с головой, стоит только мужу закрыть за собой дверь.
А потому, сама не ожидая от себя такой прыти, Эмма подалась вперёд и, крепко схватив Генриха за руки спросила снова задрожавшим от страха голосом:
- Вы уже уходите?! Пожалуйста, не надо, не оставляйте меня одну! Я... мне...после всего... Я же не смогу верить, что всё это правильно, если Вас не будет рядом.
Говоря всё это, Эмма уже даже не боялась, что будет выглядеть глупо, настолько ей было страшно остаться одной со своими переживаниями и сомнениями.

0

23

У Генриха в этот момент было ощущение, будто он попал в капкан. Сейчас он с особой ясностью понимал, что попросту отвык находиться с кем-либо рядом дольше времени, положенного для деловой беседы, формальной трапезы или случайной связи, за которую платил. Эта отчаянная просьба была неплохим уроком, напоминанием о том, что он сам согласился делить с Эммой радость и горе, богатство и бедность, здоровье и болезнь.
Поборов сиюминутную неловкость, фон Ланге вновь сел на кровать рядом с женой.
- Хорошо, я побуду с Вами еще немного, однако потом мне следует уйти.
С не меньшим удивлением он обнаружил, что в его в графике, рассчитанном по часам, теперь должно находиться время и для Эммы, общение с которой не должно ограничиваться только лишь вечерней или утренней прогулкой и кратким разговором за столом.
Теперь фон Ланге задавал себе один единственный вопрос: в какой момент он разучился жить по-человечески и превратился в одиночку, который только делает вид, что находится рядом с людьми, откупаясь парой предельно любезных фраз?
Нужно было объясниться, сказать что-то, что заверило бы Эмму в его поддержке, но Генрих не находил слов. Все оказалось сложнее, чем он предполагал, поэтому, чтобы отвлечь женщину от мыслей о стыде, он попросту перевел тему.
- Как Вы смотрите на то, чтобы отправиться завтра на прогулку в одну из деревень? Или, может быть, посетим воскресный прием, который устраивают для знакомства отдыхающих? Я подумал, что наше уединение может оказаться в тягость для Вас и Вы, возможно, хотели бы потанцевать, - прятать Эмму и скрываться самому было неправильно. Поначалу уединение способствовало привыканию супругов друг к другу, но Генрих понимал, что по возвращении домой им необходимо будет вместе выбираться в свет, а, значит, избежать множества условностей, чужого любопытства и пересудов не удастся. Взять хотя бы прием, который они должны будут организовать по приезду, чтобы продемонстрировать всем любопытствующим хрупкое семейное счастье. Что ж, репетиции, придется начать загодя, решил фон Ланге.

0

24

Когда муж сел рядом, Эмма снова не смогла сдержать радостного вздоха. Ей было даже чуточку неловко за все свои страхи. И действительно, разве можно бояться совместных ночей, когда рядом такой заботливый человек? Сейчас Генрих напоминал жене отца, который когда-то точно также приходил к ней в комнату, особенно, когда она болела, брал за руку и рассказывал о том, как они будут веселиться, когда его малышка Эмма поправится.
Оправив наконец-то сорочку, укутавшись в одеяло и вновь взяв супруга за руку, она изо всех сил старалась не вспоминать более о том, что произошло между ними. Да, муж обещал, что это будет повторяться довольно часто, а она так и не решилась уточнить, насколько именно, но сейчас Эмма почему-то была уверена, что следующий раз будет ещё не скоро, совсем как школьник, которому в начале каникул трудно поверить, что начало следующего учебного года неизбежно.
Предложение Генриха посетить приём оказалось неожиданным и в тоже время заманчивым. Леди фон Ланге и не думала никогда скрывать своей любви к танцам, а во время тех редких раутов, на которые они выезжали, будучи помолвленными, выяснилось, что и жених её отменно танцует. Правда, тогда Эмма ещё совсем не знала своего будущего супруга, робела до дрожи, когда он протягивал ей руку, приглашая на вальс, а во время самого танца не могла вымолвить ни слова. Теперь же, проникнувшись искренней симпатией к человеку, который окружал её заботой и вниманием на протяжении всей недели, был ласков и терпелив во всём, она была уверена, что не будет испытывать того робкого стеснения, мешавшего порой лишний раз улыбнуться.
- Наше уединение нисколько не тяготит меня, сер Генрих, но я была бы очень рада, если б мы действительно поехали на приём. Мы с Вами не танцевали с самой свадьбы, - с лёгкой укоризной произнесла Эмма, искренне не замечая проскальзывающие в голосе нотки кокетства. - Как Вы думаете, местное общество не сочтёт моё лиловое платье слишком открытым?
Говоря всё это, девушка уже чувствовала, как медленно, но верно, начинают слипаться глаза. Перевозбуждение, волнения и непривычная физическая нагрузка сделали своё дело, и теперь леди Эмма, немного успокоившись от заботы и увещеваний супруга, засыпала буквально на глазах.

0

25

- Значит, решено, - с воодушевлением ответил фон Ланге. – Подумайте о том, что Вы наденете это платье для меня. Оно прекрасно оттеняет Вашу кожу и подчеркивает фигуру, - совершенно откровенно заметил он. Генрих считал, что красоту Эммы необходимо всячески подчеркивать, и чем ярче будет блистать жена, тем лучше, даже несмотря на то, что на ее фоне супруг выглядел еще более чуждо.
Некоторое время, сидя в темноте, они обсуждали предстоящий прием. Беседа закончилась внезапно, на полуслове, когда Генрих обнаружил, что повернувшись набок, Эмма тихонько спит. Склонившись над ней, он поцеловал супругу в висок, шепотом пожелав ей приятных снов, после чего аккуратно прошел к двери, повернул ключ и бесшумно вышел из комнаты. На сон оставалось совсем мало времени, утром как обычно должен был появиться мистер Дин...
На воскресном приеме у семейства Бруни, глава которого весьма преуспел в содержании гостиниц и казино, не было и доли той чопорности, которая царила в Лондоне. Казалось, что южное солнце и более плодородная земля породили совсем иных людей, не привыкших в чем-либо себе отказывать. Хозяйка приема, двадцатисемилетняя Клаудия, выступила с тремя фортепианными пьесами, ее супруг, Леонардо Бруни, с удовольствием исполнил пару арий, весьма неплохо для любителя, и порадовал собравшихся шутливыми куплетами о любви. Затем последовали танцы. Семейная пара фон Ланге поначалу вызвала некоторое удивление своей необычностью, однако благодаря очарованию юной Эммы все внимание гостей было приковано именно к ней, что позволило Генриху оставаться в тени.
Тем не менее, когда мужчины удалились, чтобы поговорить о женщинах и политике, фон Ланге довольно живо участвовал в общей беседе и даже поспорил с господином Бруни, что сделает меткий выстрел в стоящий на ладони слуги бокал. Разумеется, им руководило желание продемонстрировать свои умения жене и внезапно проснувшаяся тяга к подвигам. К спору присоединился молодой офицер пехотинец, чей грассирующий акцент и выправка вызывали восхищенные вздохи присутствующих дам.  Леонардо Бруни объявил о забаве сразу же. Каждому из трех участников давалось по две попытки, всех желающих посмотреть пригласили в расцвеченный декоративными фонарями сад.

0

26

Когда Эмма под руку с мужем вошла в бальную залу виллы Бруни, от былого смущения не осталось и следа. Восторженные слова Генриха, которыми он сопроводил своё появление на пороге комнаты супруги, окончательно убедили леди фон Ланге в том, что платье великолепно. Она никогда не скрывала любви к красивым вещам, но сегодня, одеваясь для бала, заметила, что делает это с куда большей тщательностью и старанием, чем когда бы то ни было, потому что впервые в жизни делала это не только для себя.
Не привыкшая к столь откровенным комплиментам, Эмма не смогла скрыть смущения, когда супруг одобрил её выбор. Его прикосновения к талии и плечам всё ещё смущали, потому что напоминали о той ночи, повторение которой так страшило его молодую жену своей неизбежностью.
Местное общество сначала слегка удивило леди фон Ланге. По мнению уроженки Лондона, дамы в Линьяно смеялись слишком громко, да и сами разговоры были заметно живее, чем дома, где, обменявшись парой вежливых фраз, полагалось расходиться, чтобы не надоедать собеседнику излишним вниманием. Но вскоре Эмма перестала обращать внимание на подобные мелочи. Она уже и припомнить не могла, когда ей в последний раз доводилось столько танцевать. Ведь после помолвки матушка очень зорко следила за тем, чтобы ничто не могло запятнать её репутацию.
Известие о состязании, которое затеял супруг, невольно встревожило. Прекрасно понимая, что это не дуэль в изначальном смысле этого слова, Эмма всё равно испытывала вполне понятное беспокойство, которое испытывает всякая женщина, не имеющая об оружии ни малейшего представления. Нисколько не боясь возможного проигрыша мужа, она переживала, как бы не произошло ещё одного несчастного случая, потому что свято была уверена, что порох может взорваться абсолютно в любой момент.
- Сер Генрих, Вы уверены, что эта забава необходима? - взволнованно прошептала она на ухо супругу, когда они вместе с остальными гостями выходили под южное звёздное небо.

Отредактировано Эмма фон Ланге (2011-08-28 04:18:44)

0

27

- Конечно, - коротко ответил фон Ланге, и пожалуй впервые за долгое время его голос звучал с заметным задором и какой-то юношеской бесшабашностью. – Не переживайте, я выиграю этот спор.
Слуги вынесли в сад  плетеные кресла и раскладные скамеечки. Когда все наблюдатели расселись по местам, хозяин вечера хлопнул в ладоши. Два лакея воткнули в землю стальные пруты, между которыми протянули белую ленту, таким образом обозначая границу. Отмеряв двадцать шагов вперед, один из них театральным жестом поставил на ладонь хрустальный бокал.
Дамы ахнули. Спорщики бросили жребий. Офицер пехоты должен был стрелять первым. Фон Ланге оказался вторым. Бруни завершал круг.
Затем настал черед оценки оружия. Капитан Дюфор, зная, что за ним с замиранием сердца наблюдают дамы, нарочно долго примерялся к револьверу. Лицо его выражало боевую решимость, как если бы офицер пехоты собирался стрелять не в бокал, а во врага. Такая напускная храбрость, он знал, производила немалое впечатление и побуждала дам на всевозможные фантазии. Леонардо Бруни осматривал оружие играючи, с извечной лукавой улыбкой. В какой-то момент фон Ланге подумалось, что так же играючи Бруни может убить. Проверив функциональность оружия последним, Генрих отдал его «секунданту»,  аристократу по фамилии Кривский – представительному мужчине с роскошной бородой и пышными бакенбардами.
Две пули, выпущенные Дюфором, прошли мимо. Глядя, как дрогнула рука и побелело от злости красивое лицо капитана, Бруни откровенно потешался, сохраняя любезно-мечтательную улыбку. Следом испытывал судьбу Генрих. Первый выстрел попал в цель, раскрошив ножку бокала, второго по правилам игры при попадании не требовалось. Участвовавшему забавы ради устроителю вечера удалось попасть в бокал со второго раза.  Под вздохи, аплодисменты и слезы умиления слуги принялись наполнять шампанским расставленные пирамидой бокалы.

0

28

Легко сказать, не переживайте! Эмма даже не знала, за кого она волновалась больше: за мужа, у которого впервые видела в руках оружие, или за несчастного лакея, который, как оказалось, рисковал больше всех. При каждом новом выстреле госпожа фон Ланге вздрагивала, ожидая услышать крик несчастного слуги, но каждый раз раздавались лишь аплодисменты и восторженные возгласы гостей. Когда же стрелял Генрих, она и вовсе зажмурилась, как делала всегда в моменты отчаянного испуга. Эмма даже не поняла, что победителем в соревновании вышел именно её муж, когда тот заставил её открыть глаза, тронув за плечо.
- Что за варварская забава, сер Генрих! - произнесла она одновременно и с досадой, и с облегчением, когда супруг протянул ей бокал шампанского. - А что, если бы мистер Бруни попал в лакея? - о том, чтобы такое мог сотворить её муж, и речи быть не могло, тем более, при всём неодобрении забавы в целом, Эмма не могла не гордиться победой супруга.
Вскоре гости начали потихоньку разъзжаться. Чета фон Ланге покинули виллу Бруни одними из последних. Синьора Клаудия явно симпатизировала молоденькой и явно неопытной иностранке, а потому никак не хотела отпускать супругов, пока Генрих не дал согласие всенепременно приехать к ним ещё раз в самое ближайшее время.
- На следующей неделе мы устраиваем благотворительный базар, леди Эмма, - щебетала хозяйка дома. - Это уже традиция. Вся выручка идёт в детские приюты и в общества помощи сиротам и вдовам. Это, конечно, не так весело, как сегодняшний вечер, но тоже очень мило. Вы могли бы помочь мне с чайным столом. И синьора Элеонора ди Альберто будет от Вас в восторге, я Вам это обещаю!..
Эмма лишь робела от такого напора, но отказываться не смела. Ей и вправду понравились эти милые люди, и она была совсем не против увидеться с ними ещё раз. Наконец, распрощавшись со всеми, супруги остались одни в тесном экипаже, который вёз их в сторону виллы, снятой Генрихом на время их пребывания в Линьяно. Немного уставшая от всех событий вечера, леди Эмма осторожно положила голову на плечо мужа и тихо проговорила:
- Какие славные люди эти Бруни, не правда ли? Вы же не будете против, если я помогу синьоре Клаудие с благотворительным базаром?

0

29

- Если бы попал, случилась беда, - просто ответил Генрих. – Но в таких случаях не бывает «если». Забудьте это слово, - фон Ланге сказал это спокойно и мягко, и сложно было понять – очередная отчаянная шутка или всерьез.
Пока готовили экипаж, а Эмма прощалась с синьорой Клаудией, Генрих обменялся парой фраз с хозяином дома.
- Никогда не думал, что Дюфор боится стрелять в людей, - усмехнулся Бруни. Темные глаза итальянца блестели. Синьор Леонардо, кажется, и не пытался скрыть нездоровый азарт. - Вы сегодня были удачливы, господин фон Ланге. Я хотел бы посоревноваться с Вами еще разок.
- Он слишком хорошо знает, что это такое, - ответил Генрих, на прощанье пожимая руку хозяину вечера. - Надеюсь, у нас еще будет возможность, - любезная фраза по сути ничего не значащая.
Уже в экипаже, когда Эмма заговорила о чете из курортного бомонда, Генрих рассеянно отозвался коротким и тихим: «Да». Леонардо показался ему человеком во многом беспринципным и жестоким, которого, возможно, следовало бы держать на расстоянии. Француз же наоборот вызывал некое сочувствие, ибо за бравадой  наверняка скрывалось одиночество, которое он как жажду пытался утолить из любого сосуда, который попадался на глаза.
- Благотворительный базар – отличная идея, - так же добавил фон Ланге, обнимая супругу за плечи. Он хотел ее. Танцы, всеобщее веселье, азартная стрельба в саду, подогрели аппетит, и близость Эммы весьма способствовала тем проявлениям темперамента, которые бывают у всякого здорового мужчины.
- Сегодня я в Вашей спальне, леди Эмма, - просто сообщил Генрих, памятуя о том, что обещал предупреждать жену всякий раз, когда им предстоит уединяться.

0

30

Чудесный вечер внезапно завершился известием весьма тревожным. По наивности Эмме казалось, что следующий раз наступит ещё очень не скоро. Она так и не решилась задать вопрос "когда" Генриху, и вот теперь оказалась совершенно не готова снова подвергнуться этой неловкой и неприятной процедуре. То обстоятельство, что супруг не спрашивал, а ставил перед неизбежным фактом, лишь добавляло беспокойства.
Воспоминания о той ночи снова вызвали волну жгучего стыда и смущения, заставив молодую женщину покрыться румянцем, который не мог скрыть полумрак, царивший в экипаже. От одной мысли о том, что через пару часов ей снова придётся лежать с задранной сорочкой, хотелось расплакаться. Генрих обещал, что больно больше не будет, что стыд со временем уйдёт. Эмме отчаянно хотелось верить супругу, но собственный ничтожный опыт упорно говорил об обратном и заставлял бояться чуть ли не больше, чем в первый раз.
Напрочь забыв и о состязании, и о благотворительном базаре, она, заметно напрягшись, сидела рядом с супругом, пытаясь заставить себя хоть как-то отреагировать на его последние слова. Как Эмма и предполагала, разговаривать с Генрихом на эту тему, когда у него была возможность видеть лицо жены, оказалось ещё сложнее. Наконец отчаянное желание отменить или хотя бы отсрочить неизбежное пересилило стыд, и леди фон Ланге, взглянув на супруга снизу вверх, проговорила тихо и с мольбой:
- Так... так скоро? Я... я думала, Вы... Вы скажете хотя бы утром накануне... - попросить отсрочки, памятуя о наставлениях матушки о том, что перечить в этом вопросе нельзя ни в коем случае, она так и не решилась.

0


Вы здесь » Кунсткамера » Конец начальной поры » Первым делом дирижабли, эпизод первый